Морально-этические и юридические аспекты суррогатного материнства: истоки, международный опыт, проблемы

Суррогатное материнство – древнейшая практика, как известно описанная еще в Ветхом Завете. Первые формальные контракты по предоставлению услуг суррогатного материнства в США (и по всей видимости, в мире) датируются 1975 годом [1]. Эти первые контракты были составлены мичиганским адвокатом по семейному праву Ноэлом Кином (Noel Keane), который до этого активно занимался оформлением документов для усыновления. Но в середине 1970-х годов количество «отказников» резко сократилось. Основной причиной была легализация абортов в 1973 году (знаменитое дело Roe vs Wade, рассмотренное Верховным Судом). A кроме того, после сексуальной революции конца 1960-х годов в США, с одной стороны возросла популярность противозачаточных таблеток, а с другой, рождение ребенка вне брака уже не приводило к неизменному социальному давлению, заставляющему мать отдать его в приют. Дефицит младенцев, готовых к усыновлению, означал и снижение доходов от адвокатской практики, и Ноэл Кин проявил истинно творческий подход: в местных газетах появились объявления о поиске женщин, готовых родить малыша для бездетной пары за вознаграждение в 10 тысяч долларов, не включая медицинские и юридические расходы. К 1981 году Ноэл Кин организовал лишь 8 подобных программ, но уже к середине 80-х их количество возросло до 70, в то время как юридические бюро в других штатах тоже активно включились в работу по организации договоров суррогатного материнства. По оценкам экспертов к 1985 году в США в результате суррогатных беременностей родилось около 600 детей.
Эти первые контракты предусматривали искусственное осеменение суррогатной матери спермой будущего отца, вынашивание, отказ от ребенка и дальнейшее усыновление его отцом и его женой. Это было так называемое традиционное суррогатное материнство, когда суррогатная мать предоставляет свою яйцеклетку (в Европе такое суррогатное материнство называется «полным»). По всей видимости, клиники по лечению бесплодия и врачи-репродуктологи (в Америке их называют «репродуктивные эндокринологи») не играли в этой первой волне программ суррогатного материнства практически никакой роли, так как искусственное осеменение можно было провести даже в домашних условиях. Именно традиционное суррогатное материнство и лежало в основе нашумевшего дела Baby M. В этом случае вскоре после рождения девочки суррогатная мать Мэри Бет Уайтхед, замужняя женщина с двумя детьми, решила, что не в состоянии с ней расстаться. Дело слушалось в Верховном Суде штата Нью-Джерси. Cуд посчитал суррогатное материнство «противоречащим общественным интересам», то есть имеющийся контракт о предоставлении услуги суррогатного материнства не был поддержан, но решение было вынесено в пользу генетического отца и его жены, тем не менее присудив традиционной суррогатной матери возможность иметь регулярный контакт с ребенком. В основе этого решения лежал принцип «лучших интересов ребенка» в силу большей материальной обеспеченности родителей-заказчиков. Интересно, что суд не смог просто отмести генетическую связь суррогатной матери с ребенком, и вынес решение о том, что она имеет право на регулярные визиты.
Именно дело Baby M во многом послужило мотивацией систематической критики суррогатного материнства в последующие десятилетия. В частности, противники суррогатного материнства утверждали, что, во-первых, эта практика эксплуатирует женщин, в особенности тех, которые материально уязвимы и плохо информированы; во-вторых, суррогатное материнство сродни продаже детей; и в-третьих, суррогатное материнство оценивает репродукцию и материнство экономически, то есть в денежном эквиваленте, и тем самым оно обесценивает и принижает социальную и культурную значимость детей, семьи, материнства, родства и т.д. Самое интересное, что подобная критика объединила, казалось бы, совершенно необъединимые группы: с одной стороны феминисток, с другой – приверженцев религиозных и консервативных взглядов. К слову, феминистки разделились в то время на два непримиримых лагеря: так называемые радикальные феминистки, такие как Барбара Кац Ротман [2], отвергают суррогатное материнство в силу трех вышеуказанных причин, так как оно в целом усугубляет ситуацию с половым неравенством в обществе. А либеральные феминистки, наоборот, поддерживают право женщин распоряжаться своим телом, как им заблагорассудится.
Давайте рассмотрим каждое из этих трех возражений по отдельности. Эксплуатирует ли практика суррогатного материнства женщин, согласившихся стать суррогатными матерями? Удивительно, но утверждения об эксплуатации основывались либо на абстрактных рассуждениях об опыте беременности и связи матери с ребенком на внутриутробной стадии развития, либо на отдельных нашумевших судебных разбирательствах типа Baby M. Социологами недавно были изданы несколько эмпирических работ о суррогатном материнстве на основании анализа интервью с суррогатными матерями [3, 4, 5]. Американские суррогатные матери воспринимают опыт суррогатного материнства как жизнеутверждающий, и отзываются о суррогатном материнстве как о труде больше сродни отношениям любви, чем работе (labor of love). В частности, Жужа Беренд [4] в течение 10 лет исследовала обсуждения на онлайновом форуме суррогатных матерей (http://surromomsonline.com/) и пришла к выводу о том, что далеко не все женщины, прошедшие путь суррогатного материнства (surrogate journey) получили эмоциональную отдачу, на которую рассчитывали, так как многие были разочарованы тем, что получив ребенка, родители-заказчики отдалились и вообще обрубили контакт. Но опытные суррогатные матери все равно советуют считать опыт суррогатного материнства успешным и заслуживающим уважения (to honor their surrogate journey), не зависимо от того, как впоследствии сложились взаимоотношения с семьей заказчиков. Более того, для многих женщин опыт суррогатного материнства впоследствии стал важной частью их идентичности, о чем свидетельствует то, что бывшие суррогатные матери продолжают посещать онлайновый форум и участвуют в обсуждении, делясь своим опытом с теми, кто ищет совета или только раздумывает о том, чтобы стать суррогатной матерью. Упоминание об эксплуатации в таком контексте вызвало бы шквал негативных эмоций, так как доминирующее восприятие суррогатного материнства – это бескорыстный подарок бездетной паре, основанный на близких отношениях с будущими родителями, по крайней мере на протяжении беременности. Рассказывая на форуме о поиске и встречах с будущими родителями, женщины часто романтизируют отношения с ними, говоря о том, что они «с первого взгляда влюбились» в «идеальную пару», сразу же почувствовав «взаимное притяжение», что «это судьба», и желают другим потенциальным суррогатным матерям тоже найти идеально подходящих будущих родителей (perfect match). К похожим выводам пришла и Элизабет Зифф [5], изучавшая необычную группу суррогатных матерей -- жен военных.
Интервью с индийскими суррогатными матерями, проведенные Шармилой Рудраппой [3], подтверждают то, что и в Индии, суррогатные матери воспринимают свой опыт в позитивном свете, гордятся своими репродуктивными способностями и возможностью подарить бесценный подарок бездетным семьям. Для многих, суррогатное материнство – это гораздо более привлекательное занятие, чем часто единственная альтернатива в их ситуации – работа на фабрике по пошиву одежды. Опыт суррогатного материнства в Индии как правило отличается еще и тем, что на период беременности суррогатные матери перебираются в специально обустроенные для них общежития. Отчасти это делается, для того, чтобы оптимизировать медицинское наблюдение, отчасти чтобы оградить женщин от излишнего стресса, и возможных пересудов соседей, так как в традиционных сообществах практика суррогатого материнства стигматизируется. Но в результате, суррогатные беременности оказываются сопряжены с наибольшим отдыхом, непривычной бытовой обустроенностью, практически полным отсутствием обычных бытовых обязанностей, и возможно даже периодической скукой, по сравнению с прошлыми естественными беременностями (хотя, многие подчеркивают, как сложно им пережить разлуку с собственными детьми). В отличие от американских суррогатных матерей, индийские женщины напрочь лишены надежды на создания отношений с будущими родителями. Тем не менее, в процессе совместного вынашивания детей и совместного проживания, индийские суррогатные матери становятся друг другу настоящими сестрами. То есть и в США, и в Индии, суррогатное материнство так или иначе обрастает реальными человеческими отношениями (с будущими родителями, или с «суррогатными сестрами»), это подчеркивает его альтруистическую, родственную природу, и дает определенную защиту от обвинений в наемничестве и рыночной эксплуатации.
Следует отметить, что даже те исследователи, которые поддерживают тезис о репродуктивной автономии (женщины с любой ситуации имеют право сами определять, как распорядиться своим телом), тем не менее утверждают, что репродуктивная автономия -- наличие выбора -- может сосуществовать с репродуктивной несправедливостью, и поднимают вопрос о том при каких условиях суррогатное материнство можно считать справедливым (reproductive justice). К примеру, как предоставить суррогатным матерям больше контроля над процессом и условиями суррогатного материнства? И как в целом защитить материально уязвимых женщин от возможной эксплуатации? А как можно обеспечить адекватную информированность будущих суррогатных матерей об условиях и последствиях (эмоциональных и медицинских) обязательств, которые они на себя берут? Ответы на некоторые из этих вопросов уже были предложены в 2005 году целевой группой по этике и праву Европейского Общества по вопросам репродукции человека и эмбриологии (ESHRE). Например, обязательным было признано юридическое право суррогатной матери принимать решения о беременности против воли будущих родителей и в разрез с договором, а также обязательный период для обдумывание решений обеими сторонами (cooling off period). Кроме того было заявлено, что неприемлемо предоставлять услугу суррогатного материнства за вознаграждение, оплата может лишь компенсировать разумные расходы [6]. Последнее условие хотя и уменьшает возможность эксплуатации, противоречит реалиям существующим в странах, где разрешено коммерческое суррогатное материнство. Хотя и в таких странах, проблему возможной эксплуатации можно решить, если, к примеру, оградить от участия в программах суррогатного материнства женщин, которые в силу своего материального положения не могут считаться равноправными участниками экономического обмена.
Следующий вопрос: является ли суррогатное материнство продажей детей (имеется в виду получение денег суррогатной матерью за вынашивание)? Ответ на этот вопрос во многом зависит от того, кого считать матерью. Если с точки зрения закона матерью считается родившая женщина, то есть в данном случае суррогатная мать, то действительно обвинения в обмене ребенка на деньги сложно избежать. Подобный принцип – считать матерью ту, что родила – лежит в основе европейской традиции семейного права . Отцом в таком случае считается тот, кто женат на матери. То есть, если деторождение обозначило мать, то институт брака – отца. С появлением технологии генетического анализа, и вследствие возможности использования донорской спермы, вопрос отцовства стал гораздо более сложным. А использование донорских яйцеклеток при суррогатном материнстве разделило исторически так прочно связанные между собой гестацию и генетику, и поставило ребром вопрос: кого же все-таки считать матерью? Там, где этот вопрос остается не определенным, а в семейном праве главенствует древнеримский принцип mater simper certa est, суррогатная мать не защищена от обвинений в продаже собственных детей. В США вопрос о принципах определения отцовства-материнства был поднят в Едином акте о происхождении, принятом в 1973 году, и дополненном и исправленном в 2000-2002 годах. В частности, в Статье второй указывается, что материнство может быть определено на основании одного из четырех принципов: деторождения, усыновления, договора о гестации или постановления суда. Другими словами, в случае, если родительская связь определяется на основе договора о гестации, то суррогатная мать не может «продать» ребенка, так как он ей не принадлежит, она лишь выполняет временные обязательства по отношению к нему. Соответственно пара, подписавшая договор о гестации, не может «купить» ребенка, так как он изначально является их ребенком.
Что касается вопроса определения родства в практике суррогатного материнства в США, нынешняя позиция находится под влиянием нескольких исторических прецедентов. Кроме дела Baby M, еще два самых известных судебных разбирательств по суррогатному материнству в истории США это Johnson v. Calvert в 1993 и Buzzanca v. Buzzanca (1998), оба слушались в штате Калифорниия. Конфликт между супружеской парой по фамилии Калверт и нанятой ими суррогатной матерью Анной Джонсон разразился незадолго до рождения ребенка в 1990 году. Калверты оба являлись генетическими родителями малыша, но Джонсон утверждала, что в процессе беременности она привязалась к малышу, и через суд потребовала присудить ей право регулярно видеться с ним. Дело слушалось судами нескольких уровней (поэтому окончательное решение было вынесено лишь в 1993 году), но в итоге судья решил, что наличие двух матерей только запутает ребенка в дальнейшем, посчитав, как писали газеты, что «двое родителей – это все-таки лучше, чем трое». То есть суд отклонил иск гестационной суррогатной матери, встав на сторону генетических родителей, и тем самым поддержал практику суррогатного материнства, но лишь на основании преимущества генетической связи перед гестацией.
В деле Buzzanca v. Buzzanca суррогатная мать вообще не фигурировала, в то время как по разные стороны баррикад оказались супруги, Луэнн и Джон, заключившие договор о суррогатном материнстве. Вскоре после рождения девочки семейная пара решила расстаться, и Джон попытался отказаться от своих обязанностей отца, мотивируя это отсутствием генетической связи с малышкой. Луэнн подала в суд на алименты, и в итоге было вынесено решение о том, что лица, подписавшие договор о гестационном суррогатном материнстве, являются законными родителями ребенка, не смотря ни на развод, ни на отсутствие генетической связи. Это создало прецедент в законодательстве Калифорнии для определения родительской роли как основанной исключительно на намерении. А в 2013 году был подписан Закон штата Калифорния о суррогатном материнстве, окончательно закрепивший эту позицию. Согласно этому закону, родителем может считается каждый, одинокий или состоящий в браке, кто заявил о своем намерении стать родителем.
И, наконец, последний вопрос: суррогатное материнство неприемлемо в принципе или только лишь в случае если оно предоставляется на коммерческой основе? Нобелевский лауреат, экономист Алвин Рот [7] рассуждает о том, что в некоторых случаях на дизайн рынков сильно влияет изначальное отвращение (repugnance), которое общество испытывает по отношению к некоторым практикам. Причем эта сильная реакция обусловлена историческим и культурным контекстом, то есть то, что вызывало отвращение и неприятие раньше, может быть вполне приемлемым ныне и наоборот. Например, страхование жизни в середине 19 веке в Америке считалось совершенно скандальным [8] потому что предполагало получение прибыли от смерти близких, в то время как сейчас это вполне стандартный финансовый инструмент. В то же время, нормальной считалась работорговля. Социолог Габриэл Россман [9] фокусирует внимание на более узкой категории ситуаций, которые он называет «обмен, нарушающий табу» (taboo exchange). Сюда относятся ситуации, в которых так называемое «сакральное», то есть обладающее особым статусом в общественном понимании, обменивают на что-то низменное и оскверняющее (обычно это деньги). Действительно сложно представить, что деньги могут купить настоящие любовь, дружбу, раскаяние, преданность, признание. Но этот ряд можно продолжить и более конкретными примерами: практически нигде в мире кроме Ирана нельзя купить почку или печень у живого донора (имеются в виду легальные рынки), и за сдачу крови денег в США тоже традиционно не платят (только за плазму). То есть донорство приветствуется, но только на безвозмездной основе.
Другими словами, с точки зрения теории Алвина Рота суррогатное материнство может быть неприемлемо по сути, не зависимо от того зарабатывается ли на этом прибыль, или нет. Действительно, в некоторых европейских странах запрещена любая форма суррогатного материнства (Франция, Италия, Испания, Швейцария, Германия, скандинавские страны [6]). Причем некоторые все-таки позволяют (или, по крайней мере, не запрещают) своим гражданам участвовать в практике суррогатного материнства за рубежом (например, Испания и Германия, правда последняя только при условии наличия генетической связи ребенка с хотя бы одним из родителей и отсутствием такой связи с суррогатной матерью [10]), а некоторые страны (такие как Франция и Италия) распространяют запрет и на экстратерриториальное суррогатное материнство с участием своих граждан, даже если контракты суррогатного материнства заключены в странах с благоприятным суррогатному материнству юридическим климатом. В Швеции недавно предложили полностью запретить суррогатное материнство, включая на безвозмездной основе и экстратерриториальное, а в качестве альтернативы активно развивают практику по пересадке матки от живых доноров.
Согласно же теории Габриела Россмана, если суррогатное материнство неприемлемо лишь потому, что денежная оплата за вынашивание и рождение ребенка («сакральное») нарушает глубоко укорененное табу, то законы и мораль будут порицать лишь оплаченное суррогатное материнство, и будут оправдывать суррогатное материнство, которое происходит на альтруистической основе, то есть без получения суррогатной матерью денежного вознаграждения. Например, в штате Вашингтон альтруистическое суррогатное материнство разрешено, а оплаченное суррогатное материнство – уже нарушение закона. А в Мичигане и Нью-Йорке, альтруистическое суррогатное материнство не поддерживается, но только коммерческое суррогатное материнство считается противозаконным. И за пределами США много примеров стран, где разрешено лишь альтруистическое суррогатное материнство. Это Великобритания, Канада (за исключением провинции Квебек, где суррогатное материнство запрещено полностью), Австралия (за исключением Северной территории, где та же ситуация, что и в Квебеке), Бельгия, Нидерланды, и недавно присоединившаяся к этой группе Португалия.
Более того, в некоторых юрисдикциях моральные и легальные границы прочерчены не только между суррогатным материнством за плату и суррогатным материнством на безвозмездной основе, а еще и между гестационным и традиционным суррогатным материнством, разрешая первое и запрещая последнее. К таким странам относятся Казахстан, Украина и Россия [11, 12, 13]. Если применить теорию Россмана, но получится, что нарушением табу здесь считается не только и не столько денежная оплата гестации и деторождения, а то, что деньгополучателем является именно генетическая мать ребенка, иллюстрируя важнейшую роль генетики в определении родства.
Дополнительные соображения морального и юридического порядка могут также регулировать доступ к суррогатному материнству. Кому можно, а кому запрещено вступать в договор о суррогатном материнстве? Варианты ранжируют от «только разнополым парам, состоящим в законном браке и с медицинским диагнозом бесплодия», до «всем, кто выразил желание быть родителем и готов за это платить».
Такие различия в национальных законах, регулирующих суррогатное материнство неизбежно стимулируют развитие глобального репродуктивного туризма. «Обходной» медицинский туризм (circumvention tourism) или законодательный арбитраж преследует цель поиска благоприятного законодательного климата [14]. Обходной туризм часто оборачивается дополнительными проблемами из-за несовершенства или несоответствия законов посылающих и принимающих стран. В частности, нередко случаются отказы предоставить младенцам, рожденным в результате суррогатного материнства за рубежом гражданство стран их родителей (в основном это касается попыток ввезти новорожденных во Францию и Италии, хотя посольства США часто просят сделать генетическую экспертизу, и она не всегда подтверждается из-за ошибок или случаев подлога). Кроме того, случается, что по каким-то причинам родители отказываются забирать новорожденных, в силу распада супружеских отношений, как произошло в случае с baby Manji в Индии, или состояния здоровья ребенка, как в случае с baby Gammy в Таиланде (мальчик родился с синдромом Дауна). В результате этих скандалов, законодатели обеих стран ограничили доступ к услугам суррогатного материнства иностранцам.
В заключение хотелось бы подчеркнуть, что суррогатное материнство – это не только медицинская технология, но и практика со сложной юридической и морально-этической подоплекой. Международная гармонизация законов в дальнейшем маловероятна из-за сильных культурных различий между разными странами, например в вопросах однополых браков или влияния религии на государственное управление. Одно не вызывает сомнения: невзирая ни на какие преграды, поток желающих стать родителями любой ценой не иссякнет, ведь иметь детей – одна из самых мощных человеческих потребностей. Периодические запреты или ограничения на практику суррогатного материнства, как это произошло в Индии, Камбодже, Таиланде и Мексике, только перенаправляют эти потоки в другие русла. В отсутствие международных законов, регулирующих взаимоотношения участников на глобальном уровне, важнейшая роль должна принадлежать государственному регулированию использования репродуктивных технологий, чтобы прояснить обязанности и защитить права всех участников этого непростого процесса.
Аля Гусева, доктор философии, ассоциированный профессор социологии, Бостонский университет, США.

Комментарии закрыты.